О св*жей наивности мелодій Верстовскаго бюграфъ его Н. Ф. говорить, между прочимъ, сл*дующее: „Кто не слы-халъ „Славянской пляски" Верстовскаго (изъ „Аскольдовой могилы")?—Конечно, всякій—она едва ли не самое популярное произведете Верстовскаго, а пожалуй и всей русской музыки (если не считать, конечно „народнаго гимна"). „Славянская пляска* стала неотъемлемой собственностью вс*хъ на-родныхъ театровъ, а вм*ст* съ т*мъ и балагановъ. Пойдите въ любой изъ нихъ на масляной или святой нед*ляхъ, въ которомъ идетъ русское представленіе и вы, безъ сомн*нія, услышите, какъ флейта и кларнетъ старательно выводятъ (эту пляску) — и, признаться, эти флейта и кларнетъ всегда производили на меня какое-то особенное впечатл*ніе; просто умиляешься, неизв*стно чему—флейт* ли, кларнету ли, или наивности автора!"

Привожу еще сл*дующія мн*нія объ „Аскольдовой могил*" В. Моркова (въ „Историческомъ очерк* русской оперыа) и Ю. Арнольда. Первый пишетъ: „Появленіе этой оперы въ 1835 г. на московской сцен* было эпохою въ области отечественной музыки и вскор* она сделалась любимою, народною оперою. „Аскольдова могила" обошла всю Россію и до сихъ поръ (1862 г.) повторяется не только въ Петербург* и Москв*, но почти во вс*хъ провинщальныхъ театрахъ. Бол*е трехсотъ представленій, выдержанныхъ ею на московской сцен*, не говоря уже о другихъ, свид*тель-ствуютъ о несомн*нныхъ ея достоинствахъ." Ю. Арнольдъ излагаеть: „Въ музык* оперы „Аскольдова могила" встр*-чаются н*которые мелодическіе, отчасти же гармоническіе обороты, которые уже какъ бы довольно близко подходятъ къ истинной манер* русскаго народнаго п*нія. Такъ напри-м*ръ, изв*стный хоръ женщинъ („Ахъ, подруженьки, какъ грустно") и любимая арія Торопки („Ужъ какъ в*етъ в*-терокъ") могли бы считаться достаточно типичными, если бы не вм*шался тутъ трехд*лимый (трехдольный) ритмъ при оживленномъ движеніи темпа, что слишкомъ напоминаетъ характеръ церемоніальнаго польскаго танца (polacca, полонеза). Ясно, что такого рода характеръ совершенно чуждъ русскому національному п*нію. А между т*мъ, именно эти дв* самыя пьесы alla polacca преимущественно выказываютъ, какъ мелодически, такъ и гармонически, національний ко-лоритъ!"

Но всего тоньше и ц*нн*е зам*чаніе, сд*ланное по по-поводу „Аскольдовой могилы* С*ровымъ, указавшимъ на то, что есть одна сторона въ музыкальномъ творчеств* Вер-стовскаго, которою этотъ предтеча Глинки, какъ музыкаль-наго націоналиста, превосходить самого Глинку. Сторона эта — св*тлый оптимизмъ музыки Верстовскаго! Вотъ что пишетъ по этому поводу ОЬровъ *):

„Нельзя не согласиться съ почитателями вдохновеній Верстовскаго, что собственно-мелодическимъ изобр*теніемь оно богаче Глинки, что мелодія струится въ немъ свободн*е, и что мелодія эта затрагиваетъ такія струны русской души, до которыхъ Глинка не прикасался. Въ Глинк*, наприм*ръ, почти н*тъ элемента веселости: онъ элегикъ по преимуществу. Въ самой „Камаринской" даже (образцовомъ произведена по разработк* и оркестровк*), въ самомъ даже трепак* въ „Жизни за царя" (прі*здь Сабинина) н*тъ той веселости и размашистой удали, которою дышать многія мелодій въ „Аскольдовой могил*" (наприм*ръ: „Заходили чарочки по столику").... Въ граціозной женственности Глинка— дивный художникъ, но хорь затворниць, въ третьемъ акт* „Аскольдовой могилы" (не смотря на довольно мелкую форму полонеза) не мен*е, если не бол*е, выражаетъ душу русской