ст> репертуара Маріинскаго театра, о чемъ публика отъ души пожаліла, такъ какъ новой, лучшей оперы на тотъ же сю-жетъ взамінь не получила.... Тімь не меніе, этой опері суждено было сыграть важную роль въ біографій Чайков-скаго. 16=28 і юля 1882 г. въ Прагі была поставлена „Орлеанская діва" на чешскомъ язьікі („Раппа ОНеапэка"); это былъ первый и удачный дебютъ Петра Ильича въ качестві опернаго композитора на западно-европейскихъ сценахъ (впо-слідствіи въ той же Прагі, въ 1888 г., Чайковскій дирижи-ровалъ „Евгеніемь Онігиньшь"). Въ заключеніе объ „Орлеанской діві", скажу, что въ послідніе дни своей жизни Чайковскій подумывалъ о переділкі не только „Опричника", но и „Орлеанской діви" (см. „Жизнь", III, 646).... Какъ о курьезі, слідуеть упомянуть еще о томъ, что „Орлеанская діва* пріобрітена дирекцією императорскихъ театровъ на дореформенныхъ (до директорства И. А. Всеволожскаго), „гедеоновскихъ" условіяхь: поспектакльную плату получалъ авторъ пожизненно, но не получаютъ наслідники его (опера послі 1881 г. была возобновлена на императорскихъ театрахъ) ').
Такъ какъ въ опері Чайковскаго „Орлеанская діва", главная героиня изображена вірними и колоритными музыкальными красками (хотя и не достигшими шиллеровской прозрачности), то надо надіяться, что эта опера останется въ столичномъ репертуарі и двинется еще въ русскую провинцію.
Да, Іоанна Даркъ—интересная женская оперная партія.... Вообще, Чайковскому суждено быть творцомъ преимущественно женскихъ оперныхъ типовъ, Тургеневымъ въ му-зьїкі. Интереснійшая партія въ „Опричникі"—Натальи, въ „Черевичкахъ"—Оксаны, въ „Евгеніи Онігині"—Татьяны, въ „Орлеанской діві"—Іоанньї.... Неудивительно, что въ слі-дующей за „Орлеанской дівою" опері, „Мазепі", Чайковскій преобладающую роль отводить опять женщині: Марій Кочубей.
Весною 1881 г. Чайковскій сділаль первые наброски своей оперы „Мазепа". Вотъ что онъ писалъ по этому поводу 29 мая 1882 г. („Жизнь", II, 535): „Это произошло такимъ образомъ. Еще годъ тому назадъ К. Ю. Давыдовъ (дирек-торъ петербургской консерваторій) прислалъ мні либретто „Мазепы", переділанное Буренинымъ изъ поэмы Пушкина „Полтава". Мні оно тогда мало понравилось, и хотя я пытался кое-какія сцены положить на музыку, но діло какъ-то не клеилось; я оставался холоднымъ къ сюжету и, наконецъ, оставилъ и думать о немъ. Въ течете года я много разъ собирался отыскать другой сюжетъ для оперы, но тщетно; а
1) Я помню ея представлеше въ 1885-мъ (кажется) году, въ Бодьшомъ театра въ С-Петербург*, въ новой, но довольно безвкусной постановка сцены короновашя (съ четырьмя рыцарями, закованными въ желтую жесть, очень похожими на бодыше самовары). (В. Ч.).
между тЬмъ, хотілось приняться именно за оперу. И вотъ, въ одинъ прекрасный день, я перечелъ либретто, прочелъ поэму Пушкина, былъ тронуть некоторыми сценами и стихами—и началъ со сцены между Маріей и Мазепой, которая безъ изміненія перенесена изъ поэмы въ либретто. Хотя я до сихъ поръ еще ни разу не испыталъ такого глубокаго авторскаго наслажденія, которое мні причинялъ, наприм-Ьръ, „Евгеній Онігинь", когда я писалъ его; хотя, вообще, сочи-неніе подвигается тихо и особеннаго влеченія къ своимъ д-Ьй-ствующимъ лицамъ я не имію,— но пишу, потому что теперь уже началъ, и притомъ сознаю, что кое-что мні, все-таки, удалось." 13 іюля 1882 г. уже были окончены два д'Ьй-ствія „Мазепы". Опера, какъ сказано, писалась сравнительно медленно и съ трудомъ. 14 сентября 1882 г. Чайковскій писалъ по этому поводу г-жі фонъ Меккъ („Жизнь", II, 550): „Никогда еще такъ трудно мні не давалось какое-нибудь большое сочиненіе, какъ эта опера! Ужъ не знаю, падете ли это способностей, или, быть можеть, я сталъ строже къ себі, но, припоминая, какъ прежде безъ малійшаго усилія я работалъ, какъ для меня были совершенно невідомьі хотя бы кратковременныя минуты недовірія къ себі и отчаянія въ своихъ силахъ, я не могу не замітить, что сталъ другимъ человікомь. Въ прежнее время я предавался труду сочинительства такъ же просто и въ силу такихъ же естественныхъ условій, на основаній какихъ рыба плаваетъ въ воді, а птица летаетъ въ воздухі. Теперь не то. Теперь я подобенъ че-ловіку, несущему на себі, хотя и дорогую, но тяжелую ношу, которую, во что бы то ни стало, нужно донести до конца. Я и донесу ее, но часто боюсь, что силы мои надломлены, и поневолі придется остановиться." Впрочемъ, Чайковскій сразу же почувствовалъ облегченіе, какъ кончилъ оперу въ черновомъ ея виді. 2о сентября 1882 г. („Жизнь", II, 551) онъ писалъ: „Кончивши оперу, я ощутилъ необыкновенное благосостояніе, умственное и нравственное, отразившееся тот-часъ же и на физикі. Я сталъ отлично спать, вслідствіе чего меніе раздражителенъ и боліє способенъ превозмогать столь свойственные моему нраву припадки безпричинной злобы на все и на всіхь. Началъ инструментовку оперы. Какъ хорошо у меня будетъ звучать интродукція (въ коей изображается Мазепа и знаменитое бішеное скаканіе на лошади)!" Характерно, однако, слідуюшее письмо отъ 3 ноября 1882 г. („Жизнь II, 559), указывающее на охлажденіе (конечно, временное!) Чайковскаго къ самому музыкальному „роду" оперы: „Моя работа понемногу подвигается впередъ; черезъ ні-сколько дней надіюсь окончить партитуру і - го дійствія оперы („Мазепа"), что составить третью часть всего діла.... Я думаю, что, если Богъ продлить мою жизнь, то оперъ больше писать не буду ни въ какомъ случаі. Я не скажу, что опера есть низшій родъ музыкальнаго искусства и нахожу, что напротивъ,—соединяя въ себі столь много различныхъ элементовъ, служащихъ одной ці л и, опера едва ли, всетаки, не самая богатая музыкальная форма. Но чувствую, что я лично, всетаки, боліє склоненъ къ симфоническому роду; по крайней мірі, несомнінно, что я чувствую себя свободніе, самостоятельніе, когда не подчиняюсь требовашямъ и усло-віявгь сценичности *)."
