„Любовь, любовь приносили
Жаръ и еиміамь.
Престань ты прелыцати
И вовсе блазнити,
Ты бо мя
Ничімь утішаешь.
Любовь, любовь приносили
Жаръ и еиміамь". Въ конці пьесы Массинисса, удрученный тяжкими мыслями, велить музыкантамъ играть „сонную арію" и поетъ berceuse на слова: „Морфей, закрой мои очи и дай мні долго спати" и т. д. Онъ засыпаетъ подъ музыку, а Софонизба является ему въ сновидініи и сулить загробное свиданіе: „а ему во сні Софонизба объявится, какъ смерть поведетъ и любовь ея".... Итакъ, это уже цілий мелодраматическій эпизодъ!
Съ музыкою и аріями исполнялась также комедія „Честный измінникь или Фредерико фонъ Поплей и Алоизія, супруга его"—переводь німецкой переділки „трагической оперы" Чиконьини „И tradimento per Thonore, overo il ven-dicatore pentito" (Болонья, 1664)1). Стихи очень примитивны; напримірь:
„Кто любовь не знаетъ,
Тотъ не знаетъ обманство.
Убо что жаромъ ся именуетъ,
Иного не приводить—токмо ужасное мученье.
Називають любовь богомъ,
Однако-жъ пуще мучить, нежели смерть". Віроятно, арій были и въ комедій о Донь-уКуані (переділка Мольерова „Донъ-Жуана"), носившей названіе „комедій о донь-Яні и донь-Педрі", исполненной въ тотъ же періодь 1702—1703 гг. и уцілівшей лишь въ виді одного
1) Яаыкъ перевода отличается наивностью н грубостью. Вотъ прим-Ьръ диалога между герцогинею и герцогомъ пьесы:
«Герцог*. Арцугивя! Не нзволнте-ль, ятобъ уг1шев1е наше употребляй? Герцогиня. IIо вашему нвволешю".
Тогь-же ,,арцуг*в говорят*: „Удовольствоввшя подвое гремя, когда мы веселость весны без* лрепятЫ н овошь любвн бее* зазр*н1я употребля!Ь могли" и т. д.
акта (пятаго). Следовательно, русская публика впервые ознакомилась съ міровьшь драматическимъ сюжетомъ еще задолго до появленія на сцені „Донъ-Жуана" Моцарта. Этотъ „Донъ-Янъ"—пращуръ „Каменнаго гостя" Пушкина и Дар-гомыжскаго!
Согласно німецкой переділкі другой мольеровой пьесы „Смішньїя жеманницы" (Les précieuses ridicules), безобразный и безграмотный русскій переводъ этой комедій, подъ заглавіемь „Драгыя сміяньїя", быль снабженъ музыкальными вставками. Въ началі второго дійствія этого перевода встрічаемь слідующія любопытныя сценическія указанія:
„Театрумъ есть украшенное ріками, градами и цвітами удовольственно (sic!). Нептунъ со всімь своимъ дворомъ и съ нимфами, то есть дщерями морскими, и со прочими своими богині, скачуще, веселящеся (купно съ богомъ вто-рымъ морскимъ, Тритономъ) и поюще миротворенія (sic!) съ музыканты:
Солнце не можетъ світлость намъ зъявити, Ниже жилища наши просвітити, Ради водъ глубокихъ къ намъ не приходить, А ні (?никогда?) лучъ своихъ намъ не приносить. Но любовь кріпость сицеву иміеть, Что прямо къ сердцу входить сміеть. Добрый хорь мусикійскій повторяетъ оное пініє сладко-слушательно всімь предстоящимъ, со танцами".
Неизвістно, впрочемъ, исполнялся ли этотъ переводъ на сцені; даже по тому времени онъ былъ слишкомъ плохъ *). Найденъ онъ въ кабинетныхъ бумагахъ Петра Великаго за 1708 г.; около того времени она предполагалась къ пред-ставленію „передъ королемъ самоідскимь" (такъ назывался одинъ изъ придворныхъ шутовъ царя, для котораго однажды была устроена шутовская коронація съ 24 нарочно выписанными самоідами).
